Идиот

Федор Достоевский

Идиот


 Князь Лев Николаевич Мышкин – это тот идеальный образ, который всегда существовал в воображении Достоевского, но к которому Федор Михайлович так никогда и не смог приблизиться.

В ноябре перечитываем роман Ф.М.Достоевского «Идиот».

Судя по общеизвестным биографическим фактам, Достоевский не был приятным человеком. Люди, которые по доброй воле находились с ним рядом, наверное, должны были его очень любить, - всего, целиком, со всеми его малосимпатичными особенностями. Однако, как известно, у писателя есть прекрасная возможность в одночасье сделаться идеальным человеком: просто вывести в своем произведении такого героя, каким хотел бы стать сам, да не получилось.

Князь Лев Николаевич Мышкин – это тот идеальный образ, который всегда существовал в воображении Достоевского, но к которому Федор Михайлович так никогда и не смог приблизиться. Все свои темные стороны – страсть к азартным играм, запутанные отношения с женщинами, слабость духа – Достоевский роздал другим персонажам. Даже способность к репродукции отнял у Мышкина, чем окончательно утвердил его ангельскую природу. Остались князю только падучая – болезнь пограничного состояния – да воспоминания об эшафоте.

Зачем Господь посылает на землю такие личности? Вероятно, затем, чтобы в очередной раз напомнить человеческому сообществу законы изначальной, райской справедливости, о которой у большинства людей остались самые смутные понятия.

Ибо здесь, внизу, давно уже не райский сад. Скорее уж - бестиарий.

Тут и беззаботные небесные создания, которые «не жнут, не сеют, а свой хлеб имеют» - попрошайки, пьяницы, гордые, возвышенные, простодушные, нищие духом Птицыны, да Лебедевы, да Иволгины. Тут и Настасья Филипповна Барашкова – заведомая жертва, страстно ожидающая жертвенного ножа. Тут и Рогожин, вполне себе Адам, ума первозданного; до знакомства с князем «ничего не знал, даже имени Пушкина».

Кто же еще досмотрит за порядком, как не он – Лев Николаевич Мышкин: тихий, смиренный, будто бы оправдывающий свою негромкую фамилию, но на деле подлинно князь, лев, не рыкающий попусту, однако незримо несущий в себе осознанную силу и мощь своего имени. Его сверкающие доспехи первой разглядела Аглая Епанчина: «Рыцарь бедный, - говорит она о князе, - «рыцарь бедный» - тот же Дон Кихот, только серьезный, а не комический». И правда, серьезный. Как он о соотечественниках-то говорит:

«Всю Европу давит русская страстность наша… Не из одного ведь тщеславия происходят русские атеисты и русские иезуиты, а из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным в этом мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль».

Это произносится, напомним, в середине 19-го столетия; к этому времени русское общество, как пшеница – плевелами, было безнадежно заражено атеизмом. Сию заразу еще можно было вытравить в начале века, когда западный ветер принес ее в патриархальную и богобоязненную Российскую империю вместе с другими болезнями европейского Просвещения. Сказано же: что немцу здорово, то русскому – смерть. Опасность тотального мировоззренческого краха прекрасно распознал еще Александр Пушкин. Он показал российскому обществу Онегина – живого мертвеца, пустышку, заготовку для всего того непотребства, о котором с ужасом рассуждает Мышкин. Человек, выведший идею Творца за скобки своего существования, автоматически становится добычей противоположных сил. Если бы мы читали пушкинский роман повнимательнее, нас бы ужаснула та неотвратимость, с которой Онегин, - всего лишь холодный, всего лишь неверующий, - становится убийцей.

А мы-то ему ухоженные ногти в вину поставили.

И вскоре на арену общественной жизни выйдут действительно новые люди, наследники Онегина. Маленький негодяй Печорин, циничный Базаров, Рахметов, сверкающий окровавленной спиной, но хотя бы своей! – дальше побегут уже радостными толпами, никого не стесняясь,– террористы, бомбисты, цареубийцы…

Лев Николаевич Мышкин не смог никого сделать счастливым, да и сам не спасся. Оно и немудрено: еще замышляя свой роман, писал Достоевский о том, что идея изобразить «вполне прекрасного человека» - очень трудна, почти невыполнима, «в наше время особенно». А мы добавим: да и во всякое время невыполнима эта идея. И роман, и герой его – безнадежно прекрасны, как были в 1868-м, так и нынче. Ибо до сих пор единственное прибежище князей Мышкиных – сумасшедший дом. Потому что ангелам на земле места нет.